Крик из кухни

Дана родилась немного недоношенной,
но совершенно здоровой.

В самом начале лета.

Когда солнце ещё не обжигает, а просто греет.

У неё была удивительно красивая, шелковистая кожа.

Такая, к которой хочется прикасаться снова и снова —
проверять, настоящая ли.

Мама гуляла с Даной часами.
Медленно. От лавочки к лавочке.

Дана лежала в коляске и улыбалась миру.
Глаза с хитрецой прищуривались.
Агукала. Тянула гласные.
Рождались её первые звуки.

Обожала грудное молоко — ела жадно, причмокивая,
не оторвешь.

Они ездили с мамой покупать распашонки.
Маленькие носочки.
Платьица, из которых Дана вырастала уже через месяц.

Мама прикладывала Данину ладошку к своей щеке
и молилась, чтобы дочка росла здоровой.

В восемь месяцев Дане купили ходунки.
От радости она визжала так,
что у мамы закладывало уши.

Она была быстрой.
Резвой.
Живой.
Счастливой.

Тянулась к миру, как тянутся дети —
руками, движением, любопытством.

А потом мама услышала крик.

Такой, в котором беда узнаётся сразу —
ещё до того, как понимаешь, что случилось.

Крик из кухни.

И дальше всё происходило уже не с ней —
а внутри неё.

Больница.
Ожоговое отделение.
Реанимация.

Дана опрокинула на себя кипяток из чайника.

Лицо.
Шея.
Грудная клетка.
Руки.
Ноги.

Пять суток.
Трубки.
Повязки.

Запах боли и обожжённой кожи,
который не забывается никогда.

Потом была операция.
Кожу для пересадки взяли с бедра.
Лоскуты прижились.

Врачи говорили:
— Повезло.

Мама до сих пор не знает,
как жить с этим словом.

Сейчас Дане четырнадцать.

Она выросла.
Она хорошо учится.
Рисует. Поёт.
Занимает призовые места.

Смеётся. Шутит.
Мечтает стать архитектором.

Если не смотреть на ожоги —
можно подумать, что всё давно позади.

Но рубцы не уходят.

Они живут вместе с Даной.
Иногда тянут.
Иногда жгут.

Иногда болят так,
что невозможно уснуть.

Левая рука до конца не разгибается.
Кожа плотная. Твёрдая.
Как будто не твоя — чужая.

Дане нужна лазерная шлифовка рубцов.

Это не косметика.
Это лечение.

Сначала кожу готовят:
очищают, размечают, обезболивают.

Потом врач берёт лазер
и проходит по рубцу сеткой.
Точка за точкой.

Кожа чувствует резкое жжение —
как будто по ней быстро-быстро
бьют горячими иголками.

В воздухе появляется плотный, неприятный запах.
Это испаряющаяся ткань —
микроскопические частички кожи.
Лазер снимает их слой за слоем.

После процедуры кожа выглядит так,
будто её сильно обожгло солнце:
стянутая, отёкшая, красная.

Первые дни дома — постоянный уход.

Промыть. Помазать. Промыть.
Снова помазать.

Не трогать. Не чесать.

Кожа будет мокнуть,
покрываться корочками,
шелушиться и менять цвет.

Это не осложнение.
Это заживление.

Тело заново учится быть кожей —
мягкой, подвижной, живой.

Всё это делается для того,
чтобы рубец стал менее жёстким,
перестал тянуть и болеть,
чтобы кожа начала двигаться
там, где раньше не могла.

Это действенное,
но очень дорогое лечение.

Оно стоит 411 100 рублей.

Таких денег у мамы нет.

Когда Дана узнала,
что мама решилась на публичный сбор,
она спросила:

— Мам,
а мне нужно будет выкладывать те самые фотографии?
На которых всё видно?

Как объяснить четырнадцатилетней девочке,
что без этих фотографий
ей никто не поможет?

Как сказать, что если на фотографиях она будет в джинсах
и кофте с длинными рукавами
и будет выглядеть «здоровой» —
деньги не соберутся?

В этом возрасте кажется,
что все на тебя смотрят.
Оценивают. Сравнивают.
Запоминают.

В этом возрасте быть девочкой со шрамами
особенно тяжело.

Наверное, поэтому недавно
Дана спросила:

— Мам…
а с этими шрамами
меня
вообще
можно полюбить?